Королева вечернего эфира - так говорят ей в лицо, слащаво улыбаясь и заглядывая в глаза. За спиной же... такие вещи в приличном обществе вообще не произносятся, но у них есть общее название - человеческая зависть. Донна никогда не была вне центра внимания. Яркая, харизматичная, она привлекала взгляды всегда - с той самой минуты, как впервые переступила порог нью-йоркской телестудии. И далеко не все эти взгляды были доброжелательными.

Она появилась на свет в одной из тех нью-йоркских семей, где ирландское упрямство передается с молоком матери, а умение держать удар - с отцовским подзатыльником. Нижний Ист-Сайд семидесятых не был местом для сантиментов. Здесь выживали те, кто умел считать деньги, чувствовать настроение улицы и вовремя захлопывать рот. Донна научилась всему сразу. И рано поняла: единственный способ вырваться из этого круга - не кулаки и не связи, а слово. Точное, вовремя сказанное, бьющее без промаха.

Колумбийский университет стал ее полем боя. Она пришла туда не с золотым парашютом, а с голодным блеском в глазах и стипендией, вырванной практически из рук менее успешных кандидатов. Факультет журналистики оказался местом, где ей впервые пришлось не драться за выживание, а думать - быстро, жестко, профессионально. Преподаватели видели в ней не просто способную студентку, а хищника, который рано или поздно займет свое место в пищевой цепочке массмедиа.

Она могла бы пойти в репортеры, могла бы писать колонки, но ее привлекло другое - нерв, пульс, управление хаосом. Продюсерский цех стал ее стихией. Здесь не нужно быть красивым лицом в кадре, здесь нужно держать в голове тысячу нитей одновременно и не давать им запутаться. Здесь ее ирландский нрав и нью-йоркская закалка нашли идеальное применение.

Сегодня Донна - продюсер вечерних новостей на главном канале страны. Ее вотчина - аппаратная, залитая холодным светом мониторов. Каждая секунда эфира стоит рейтингов. Каждая ошибка может стоить карьеры. Она сидит в центре этого ада, как паук в паутине, и слушает сразу двенадцать голосов в наушнике, успевая отвечать, перебивать, ругаться и принимать решения, от которых зависит, что увидят миллионы людей через час.

Ее голос в эфирной суматохе звучит ровно, без истерики. Она не повышает тона - она просто говорит, и дело просто делается. "Перепиши", - бросает она в микрофон, и через тридцать секунд текст меняется. "Третья камера", - и оператор меняет ракурс. "Надави на него", — и интервью в эфире становится жестче. Она решает, что достойно эфира, а что нет. Она - фильтр, через который проходит реальность, прежде чем стать новостью.

Донна не позволяет себе слабости на людях. Никогда. Даже когда новость приходит с той стороны, откуда не ждали, даже когда рейтинги падают, даже когда начальство требует невозможного. Она кивает, сжимает зубы и делает. А ночью, в пустой квартире над Ист-Ривер, позволяет себе смотреть на огни города и думать, ради чего все это? Ради зрителей, которые через час забудут то, что увидели? Ради самой себя, уже не представляющей жизни без этого ада?

У нее нет семьи в привычном смысле. Были попытки, были мужчины, которые не выдерживали конкуренции с эфиром. Были обещания, которые она нарушала, потому что срочный выпуск важнее ужина. Теперь она даже не пытается объяснять. Легче не объяснять. Легче просто исчезнуть в работе, раствориться в чужой боли и чужих победах, забыв о своей собственной жизни.

И все же каждое утро она возвращается в студию. Потому что это не просто работа. Это способ дышать. Это единственное место, где она может быть собой, чувствовать, что еще не все потеряно, пока у нее в ушах - голоса ее команды, а на экране - кадры очередной сенсации.

Донна не верит в высокие идеалы. Слишком много раз видела, как они разбиваются о рейтинги. Но она верит в дело. В то, что, если уж браться за эфир, он должен быть идеальным. В то, что зритель заслуживает правды, даже если не готов ее принять. По крайней мере, в этот час, в этой студии, в этой новостной программе. С ней во главе аппаратной.