вверх
вниз
Мои настройки
Шрифт в постах

New York City

Объявление

new york city
ams:     lorelei jeff vittoria
  • 30.06На форуме запускаются "Паззломания" и "Стартовый набор для новичка". Спешите урвать плюшек на хваляву!
  • 28.05 Мы немножко обновили новости и добавили личную страницу. Так же напоминаем, что если вы перешли в летний режим, не забывайте отмечаться в теме отсутствия. Всем любви и солнца!
  • 08.05 Мы наконец-то дождались свой красивый и функциональный дизайн. В случае, если вы наткнулись на какой-то баг, пожалуйста, сообщите о нём в теме вопросов к АМС
  • 01.04 Игра официально открыта, ведётся приём новых игроков, АМС будут рады ответить на любые ваши вопросы, и будет рада видеть любых персонажей.
Постописцы недели
Активисты недели
очень нужные персонажи
Пост недели от Эвы
Ничто на свете – кроме бизнеса – не помешало бы ей обнять малыша Сета.
пара недели

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » New York City » Городской Архив » Незаконеченные игры » моя душа в пыли и крови


моя душа в пыли и крови

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

my soul is in dust and blood
Yoki & Caesar

24.11.2023

Дом Брандта в пригороде Нью-Йорка

Я научился смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно надо заплатить.

https://i6.imageban.ru/out/2024/04/01/5653d3c75023336424491a1e89a3832d.png

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

+1

2

— Мистер Брандт, не буду скрывать очевидное...

У доктора вышедшего к нему в зал ожидания, взгляд полон своей боли. В медицину, тем более хирургию, не приходят люди простые. За каждым, своя травма жизни. Цезарь стоит, не обращая внимание на нелепый костюм в этих стенах – слишком идеально выглядит для местной массовки и суеты. Но, доктор выдерживает его спокойный взгляд, пока рассказывает о том, что от него требуется. Тон у доктора профессионально сдержанный, спокойный. Раздражающий, практически. Но, это издержки профессии, не более того.

— Правильно ли я понял, если она выживет, то никаких шансов на нормальную жизнь?

— Всё верно, мистер Брандт. Травмы вашей супруги слишком серьёзные. К сожалению, из-за её положения, мы не можем в полной мере реализовать проект по её спасению. Есть опасность навредить ребёнку.

— Что вы скажите про него? Его шансы?

У Цезаря голос слишком спокойный для человека, которому только что сообщили «если ваша жена и выберется с того света, то в лучшем случае, инвалидное кресло её вечный спутник, как и боли». Побочное явление его игр разума - в критической ситуации оставаться холодным и спокойным. Это сложно поддаётся объяснению. Многие, считают подобное поведение эмоциональной импотенцией, а кто-то наклеивает ярлык социофоба. Но, никто не знает Цезаря как единицы близких людей. Никто не знает, насколько ярок фонтан его эмоций, насколько глубоко он способен погрузиться в любовь и сколь лёгким умеет быть. Соломея знала. Всё эти месяцы их странных отношений, она видела его разным. Была рядом, поддерживала, любила. Они позволяли себе то, что нельзя было делать на публику. Они любили друг друга. Отчаянно, красиво, вопреки всему. Именно она, стала его опорой, когда ушёл Лекс. Помогла пережить, переключила внимание на себя, отдаваясь счастью целиком и полностью. А он держал слово, радуя её каждый день.

— При современной медицине, семь месяцев не приговор, мистер Брандт.

— Тогда, спасайте ребёнка.

— Простите... – доктор не понимает. Смотрит, пытаясь найти на лице мужчины признаки шока, рассеянности, боли или отчаяния. Но, в ответ, абсолютное спокойствие, сдержанность и холод. Брандт не привык показывать чувства посторонним. Всё, исключительно в нём часом. Внутри, клокочет и бьётся в агонии боли. В жестокой клетке реальности решений и грядущих им последствий. Он крепко держит эмоции в узде. Больница, зона ожидания, не место для их проявлений, для требований спасти обоих. Он слишехорошр разбирается в той терминологии, которая проскальзывала в речи врача, рассказывающего об истином положении дел. Шансы меньше десяти, что Соломея справиться. С её диагнозом РАС, вечная боль и инвалидное кресло, приведёт не к попыткам жить, а уйти. Цезарь знает. Он слишком хорошо изучил супругу, не раз останавливал её истерики, стиснув зубы, выдерживал её боль. Сол поняла бы его. Она умная девочка. Она умная женщина. Была.

— Спасайте моего ребёнка, не супругу. Поверьте, я в своём уме.

Цезарь цедит слова, вбивая каждое из них в сознание мужчины. В какой-то момент, он даже замечает, как хирург съежился под стальным взглядом синих глаз бывшего брокера. Нервно дёрнулся кадык над вырезом формы, и он кивнул. Сделал пару шагов назад, чуть не натолкнулся на Оиси, который нёс хреновый кофе из автомата. Наверное, поддался местной атмосфере, не иначе. Торопливо извинился и ушёл в сторону операционных.

— Брандт-сама... – кореец аккуратно пытается прощупать почву. Он его тень, но даже ему не ведомо что ждать от босса в таком состоянии.

— Я в порядке, - глухо отвечает Цезарь, дернув узел галстука, и расстегнул пару пуговиц на рубашке. В этой части больницы, слишком душно. Он почти готов уйти на улицу, сесть на асфальт и закурить. Но...

Цезарь забирает бумажный стаканчик из рук помощника, садиться в не самое удобное кресло, держит кофе в руке, не притронувшись. Подобие кофейного аромата раздражает рецепторы в носу, но это лучше, чем держать ничего. Занятые пальцы не сводит от напряжения и ожидания. Иллюзия покоя, не иначе. Он понимает, почему тут стоят автоматы с этим кофе. Людям необходимо переключать своё сознание и мозг на простые вещи, пока они ждут врача из операционной.

Дом встретил его тишиной. Непривычной, пустой и холодной тишиной, в которой так легко можно раствориться. Цезарь прошёл через холл к лестнице второго этажа, поднялся в свою спальню, на ходу избавляясь от одежды. Усталость накатила на него словно волна цунами на берег. Попыталась снести. Встретила сопротивление. Он выстоял. Смог сохранить лицо, статус, власть в своих руках. Не опустился до банальных вещей, типичных людям среднего формата. Только неровная линия из одежды, до собственной спальни, выдавала его с головой. Но, в доме никого, кто мог бы читать эти сигналы его души. Соломея мертва. Лекс ушёл. Цезарь совершенно один.

В душевой, тугие струи прохладной воды смывают с его тела усталость этого длинного дня, который начался рано утром двадцать третьего ноября. На календаре, обеденное время двадцать четвертого. Он опускает голову, позволяя воде бить по затылку. Доктор был бы в «восторге» от его попыток вызвать откат в лечении, но сейчас он слишком устал, чтобы думать. В голове вакуум. На душе пустота.

— Брандт-сама, – Оиси аккуратно касается его ладони, когда видит приближающегося к ним доктора. Цезарь моргнув, переводит взгляд с остывшего кофе, к которому даже не прикоснулся, на медика. Встаёт, отдавая стаканчик помощнику.

— Доктор... – врач ниже его на голову, так что мужчине в форме приходится задрать голову, чтобы поймать взгляд Брандта. Это не тот, с кем они разговаривали до этого.

— Мистер Брандт, к сожалению, ваша супруга скончалась. Несмотря на наши попытки её спасти. Но, у вас сын. Здоровый, для семи месяцев мальчик.

— Можно его увидеть?

— Обычно, это разрешено только в часы приёма... К тому де, учитывая обстоятельства...

— Можно увидеть её в таком случае?

— Простите?...

— Понимаю, даже если пообещаю построить тут медицинское крыло, вы не отступитесь от принципов и не позволите увидеть сына. Тогда, разрешите попрощаться с супругой. Это не требует часов приёма, ведь так, доктор?

Он смотрит на своё отражение в зеркале. Задумчиво изучает черты лица, проводит ладонью по бороде. Уже двадцать лет она его спутница. Двадцать лет он носит ее, сделав своей визитной карточкой. Вопреки правилам, модным советам, стильным решениям. Борода настолько его часть, что он не помнит уже, как выглядел без неё. Тогда, в Гарварде, решив перейти на щетину, он и не думал – она останется с ним на долго. Но, теперь, он смотрит на своё отражение. Делает глубокий вдох и снимает колпачок с геля для бритья. Судя по этикетки, с ароматом вишни. Сол не особо любила всё эти модные походы на шугаринг и воск. Ему нравилась такая старомодность в своей супруге. Отсутствие доверия к окружающим её людям. Гель прохладной полоской ложиться на пальцы, а через пару секунд, превращается в устойчивую пену, которую он уверенными движениями наносит на бороду.

Первое касание бритвы кожи, похоже на росчерк по линии жизни. Вот, был Брандт один, весь состоящий из лоска, уверенности и жизни. Он брал всё, что нравилось. Делал так, как считал нужным и правильным. В его мире, ровно как и в словаре напрочь отсутствовало слово «невозможно». Бритва проделывает свой путь, снимая пену, вместе с ней и волосы бороды. Чистый участок кожи кажется чужеродным, обжигает обнаженностью. Кажется, борода была его бронёй, которую он снимает. Неуверенно, осторожно, ведь она слишком давно въелась в кожу, интегрировалась в него самого. Но, смыв в канализацию пену, он проводит лезвием по коже вновь. Ловит взгляд отражения: он всё тот же. Расчётливый, холодный, спокойный. Только, теперь нет рядом той, которая понимала его молчание.

В морге холодно. Он не впервой в таком помещении, но только сейчас замечает этот некротический холод касающийся не только тела, но и души. Замирает, ждёт, пока доктор покинет помещение. Сам ставит металлический стул у стола, на котором лежит тело его супруги. Снимает с лица белую простынь, чтобы провести пальцами по её высокому лбу, аккуратным скулам. Кажется, словно она спит. А эти тонкие порезы на лице просто от её очередного приступа. Цезарь вздохнув, опускается на стул. Под простыней просто тело. Её красивое вечернее платье было разрезано в карете скорой помощи, чтобы оказать эту самую помощь. Её обнажили, порезали, чтобы попытаться спасти. А после, достать малыша и дать ему жизнь. В её хрупком теле больше нет души и жизни. А без того светлая кожа, кажется слишком блезной сейчас. И всё же, Цезарь наивно хотел бы, чтобы она открыла глаза, села на столе, провела пальцами по его волосам и улыбнулась, успокоила. Эти несколько часов выбили из него с десяток лет жизни. Внутренняя борьба, пустота, осознание скоротечности жизни, её оглушающей пустоты теперь. Он устал. Лишь ей было позволено видеть его таким человечным. Ей и Лексу. Теперь, один жив, потому что вовремя ушёл от него и этого образа жизни. Она же, мертва, потому что поверила его слову.

— У нас родился сын, Сол, – тихо произносит он на русском. Она плохо владела этим языком, можно сказать не говорила почти, на нём. Но любила, когда Цезарь читал ей книги на этом языке. Она любила слушать мелодичность этого языка, его особую ритмику и стилистику. — Мальчик. Если бы мы знали раньше, то начали бы делать ремонт в комнате в синих тонах,– он усмехается.

Такая банальность продиктованная скупостью человеческой фантазии. А ведь раньше, в старые времена, цветом мальчиков считался розовый, не синий. Современные тенденции странная вещь.

— Врачи не дали мне пока на него взглянуть даже. Забрали в бокс для недоношенных. Будут следить за его состоянием. Но, у нас получилось, моя царица. Получилось то, во что никто не верил. Ты стала матерью...

В тихом доме больше не тихо. Цезарь сидит в малой гостиной, на первом этаже большого и пустого дома. Где-то, кажется на кухне, Дмитрий с Верой в полголоса обсуждают происходящее, готовятся к гостям, которые нагрянут не сегодня, со своими соболезнованиями и попытками утешить. Оиси организовывает вопросы ремонта, взяв на себя эту обязанность. Комнату для Александра нужно приготовить до того, как мальчика выпишут из больницы.

В гостиной, отчётливый запах сигарилл, шоколад и вишня перемешались воедино. Вера сменила пепельницу час назад, но в ней уже пара тройка окурков. На крышке рояля стоит бутылка и на половину полный стакан. Grey Goose упрямо не ударяет в голову, но Брандт достаточно упёртый чтобы напиться сегодня. Он даже не замечает, как оказывается в помещении уже не один. Его взгляд блуждает по клавишам, которые перебирает в наивной попытке обнаружить в них душевный покой. Сейчас, он не готов к серьёзным разговорам, решениям вопросов бизнеса или Семьи. Цезарь отчаянно нуждается в простом человеческом понимании.

внешний вид

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

+1

3

[indent]Цезарь Брандт - как только язык касается этого имени, то тут же хочется почесать его о зубы в попытке стереть странный налет с него. Это такой человек, который кажется недосягаемым и далеким от всего человеческого, он был во всем от слова "слишком". Его аккуратность и спокойствие вызывали у окружающих непроизвольное напряжение мышц шеи, словно он только своим присутствием брал их ментально за глотку. Что уж говорить, когда все могло оказаться так в действительности? Йоки не могла представить подобного человека своим братом, кем-то столь близким, родным. Он не мог быть тем человеком, у которого можно было вот так просто повиснуть на шее со смехом, растрепать волосы, укусить за щеку или как-либо еще совместно дурачиться. При одной мысли об этом женщине хотелось непроизвольно вытереть руки о свою футболку, она боялась что запачкает его дорогие костюмы, сам его образ испортит кто-то вроде нее. Начинали беспокоить все эти дурацкие комплексы выдуманные без повода, вроде перхоти, отпечатков пудры, собственных длинных волос на чужом полу. Господи, Лоури будто уже было за восемьдесят и она начала рассыпаться преждевременно, и почему-то только в непосредственной близости к этому человеку. Нет, она твердо была намерена не сближаться с этим странным и не в меру стремным типом, но скрипя зубами как мать понимала очевидный факт, для Юлия знакомство и родство с Цезарем может открыть определенные возможности.  Чего греха таить, в этом мужчине достоинства было куда больше, чем в остальных, а тестостероном веяло на всю округу, как бы крича: альфа в здании, альфа в здании! Сыну могло пойти на пользу общение с Брандтом, а ради своего ребенка она была готова любые личные неудобства. Ровно до определенного момента...
[indent]Соломея - принцесса под охраной дракона с огнестрелом. Как-то "огнедышащим" Цезаря язык не поворачивался называть, он вроде не напивался до такой степени и не производил впечатления алкоголика. Хотя все благородные "сэры", чуток с чекушки пригубив, раскрывают в себе дивное красноречие, аристократические корни и высокие манеры. Лоури искренне пыталась не мести найденного брата под общую гребенку, но в ней слишком глубоко и плотно засела обида на весь мужской род. Да, неоправданно, глупо и так нельзя, но иногда только такими абсурдными методами можно защитить свое сердце. Сердце Брандта же она нашла в руках у этой девушки, а его любовь в ее улыбке. Йоки сама не понимала как могла подружиться с Сол, не из-за ее диагноза, а просто сама по себе. У Форд никогда не было близких подруг или задушевных собеседников, она была по-своему невыносимой, но никогда не пряталась под ярлыком-оправданием "у меня тяжелый характер", а умела признавать наличие дерьма в своей личности. Только скрывать или корректировать его для каждого встречного не собиралась, а с супругой Цезаря... Этого не требовалось.
[indent] Чем дольше они общались, тем больше Йоки узнавала не только ее, но и своего брата. Действительно, хочешь по-настоящему понять мужчину - взгляни на его женщину, он выбирает под стать. Соломея была похожа на тепличный цветок. Хрупкий, нежный, изящный. И только один злой гений мог взять ее и пересадить на улицу, дать ее ногам почву, весь мир, возможность пустить корни и дышать свободой. А всего лишь нужно было выбрать подходящий климат и обеспечить достаточный уход, внимание. Она цвела, пахла и глядя на нее невозможно было не влюбиться. В само ощущение жизни в ней и тягу к Цезарю как к солнцу, ведь когда того не было рядом, то девушка словно слегка увядала. Лоури могла болтать с ней часами, всегда находились какие-то темы для разговоров, блондинка без конца шутила и пыталась ее развлечь. Дурацкими выдуманными сценками и предположениями про Цезаря. Что, например, если подложить ему в слепую зону пачку растворимого кофе, как коту - огурец, то обернувшись он тоже подскочит и возможно зашипит. Не жалела она и себя, частенько приговаривая, мол, веснушки - это брызги крови ее мужа из прошлой жизни на ее лице, какого она зарубила топором за съеденный в одно рыло воскресный пирог, то была последняя капля в чаше ее терпения. Брандт, как оказалось, был чудовищем у своей красавицы. Скинул звериную шкуру свою на ее хрупкие плечи, лишь бы та не замерзала, даже если ему из-за этого пришлось стать человеком. Вернее, ради нее. Йоки, признаться, завидовала. Такой теплоте душ, заботе, внимании. И вместе с тем была искренне счастлива за эту необычную, но очаровательную парочку.

[indent] - Цезарь, извини, если я тебя отвлекаю, могу я кое о чем тебя попросить? - Вчера где-то еще до полудня Йоки мельком заглянула в кабинет к брату, привычно постучавшись в дверь, но приоткрыв ту без ответа. С порога задавая вопрос и ожидая тот самый расслабленный жест, приглашающий сесть напротив, что-то такое. Язык не поворачивался произнести слово «одолжение», пришлось выкинуть его из своего словарного запаса, в частности когда женщина обращалась к этому человеку. Вряд ли такой как Брандт стал бы взыскивать с сестры долги подобного рода. Он был из тех самых, которые: семья - это все; если на тебе не семейные трусы, то ты не знаешь что такое семья. Словом, для родных людей был готов на многое, если не на все. Но в его присутствии Лоури все равно вела себя как настороженная кошка, находилась в неком напряжении и готовности в любой момент вцепиться в брата. Нет, у нее были логичные основания для подозрений. Где вы видели владельца простой кофейни, который одевался с иголочки, окружал определенного рода роскошью жену, жил в таких хоромах и все это... На чаевые? Нет, ну, может быть, если он варил не только кофе, но и делал его с "веселыми добавками". Нет, Йоки не мнительная, просто у нее много нетактичных вопросов и воспитание не позволяет их задавать.
[indent] - У меня небольшие проблемы с охраной своих данных в сети, я ищу специалиста в области кибер-безопасности. Знаю, ты человек со связями и они проверенные, поэтому я решила спросить и узнать, может ты сможешь кого-то мне посоветовать? Ты знаешь насколько для меня щекотлив этот вопрос, - почему-то это было последнее, что женщина запомнила из их непродолжительного последующего диалога.

[indent]Женская интуиция - как нюх у собаки. Улавливает то, что зачастую не могут остальные и, к сожалению, это не всегда приятно пахнет. Как только экономка открыла привычно женщине дверь, то у Йоки почему-то по спине пробежали мурашки. Нет, она не параноик, почти нет, но веет чем-то странным таким. Почему-то с каждым шагом вглубь дома в ней росло желание обернуться к порогу, взглянуть на закрывающуюся за ней дверь. Вот именно на таких сценах в кинотеатрах люди расшибают лбы ладонями, кидаются попкорном в экран и кричат про глупую главную героиню, что не заметила зловещей ловушки, а ведь все было так очевидно. Инстинкты говорят: иди тише, лучше крадись. И она повинуется.
[indent]«Лунная соната», - скульнуло подсознание, когда женского уха достигли звуки музыки. Это был рояль, тот самый, из малой гостиной, вокруг которого она кружила как акула и не могла позволить себе сесть за столь великолепный инструмент. Даже когда Цезарь дал ей разрешение, то Форд все равно не смогла к нему подступиться, сама себя убедила в том, что нужен какой-то повод. Дождалась.
[indent] «Лунная соната», - хмыкает сама себе под нос, дюже не любя эту композицию, ведь та была известна еще как «смертельное уныние». Спутница всех пустоголовых страдальцев и тех, кто желал нагнать на себя трагедии, а потом свести счеты с жизнью каким-нибудь самым позорным образом, либо получить после смерти ту самую "премию Дарвина". Большинство знало только первую часть этой сонаты, что и выводило Лоури из себя.
[indent] «Лунная соната», - еще раз повторил внутренний голос и тут же оборвался, когда силуэт играющего оказывается ей знаком. Подумать только, Цезарь умел и такое. Что же, злой гений и рояль - это бессмертная классика.
[indent]Женские плечи опускаются под эмоциональным гнетом и, признаться, как удобно сейчас быть не такой умной, как он. Можно допустить оплошность и та не станет для него чем-то новым, из ряда вон. Можно пойти вслед за интуицией, предположить недоброе и, черт побери, это будет самая приятная ошибка в ее жизни. Вокруг никого, только тихо кружит в унылом вальсе пара из шоколада и вишни. Крышка инструмента оскорблена бутылкой алкоголя, скорее всего это водка. Стакан.
[indent]Блондинка перекидывает через голову ремень сумки, с тихим шорохом опускает на пол, уже не скрывая своего присутствия. Кофту приходится стягивать через голову, одергивая футболку на место, сбрасывая в мягкую ткань все украшения, что сковывали запястья и пальцы. Она входит в его настроение неся с собой не меньшую горечь, уже знакомую ему, травянистую. Йоки пахла полынью, все ее сухие духи были основаны на этой ноте, отталкивающей и грубой для чужого нежного обоняния. Лоури не может не заглянуть в его лицо, ведь краем глаза замечает что-то такое, что заставляет повернуть голову. Он выбрит. Черт побери, выбрит. Все эти месяцы ходил с бородой, а сейчас никакой щетины. Есть, конечно, такая традиция средь дам, менять прическу во время каких-то глобальных перемен в жизни, но никогда Форд не замечала подобного у мужчин. До сегодняшнего вечера. Спрашивать бессмысленно, по крайней мере ей. У Цезаря есть Соломея, он скорее откроется ей, чем недавно найденной сестре. Они не знают друг друга. Йоки не знает брата, не ведает вопросами его души, но ей знакома музыка. Она - знает музыку.
[indent]Пальцы мужчины возвышаются над клавишами, опадают на них. Размах от мизинца и до большого перста впечатляющий, широкие плечи от того почти не двигаются, а с высоты роста весь черно-белый ряд буквально весь перед глазами, вряд ли Брандт будет поворачивать голову, хотя... Он гений. Даже сомкнув веки - он все равно будет все видеть, а пальцы продолжат отсчитывать, этот мужчина как слепец способен узреть даже ими. Первая часть - печаль, вторая - утешение, третья - укрощение. Йоки ждет вторую, ждет когда брат даст ей вступить и сказать свое "слово", а потому показывает намерения и готовность приподнятыми ладонями, желая сменить его в игре. Позволь мне?..
внешний вид

Отредактировано Yoki Lowry (2024-04-01 08:53:43)

+1

4

Человек, доведенный до крайности, умолкает, дыхание пресеклось. И когда через минуту дыхание оживает и человек поднимается,  кончены тщетные усилия, рыдания, буйства. Все сказано, душа опустошена. В последних тактах остается только величественная сила, покоряющая, укрощающая, принимающая поток.

— Почему я?

Задала она свой вопрос, ежась от майской вечерней прохлады. Цезарь нагнал её уже на крыльце дома, снимая пиджак, чтобы опустить дорогую ткань на её тонкие плечи. Провести по ним горячими ладонями, согревая. Она казалась хрупкой, невинной. Где-то глубоко в душе ему был страшно за эту с виду невинную душу. Ведь, Брандт понимал какую ношу возлагает на её плечи. Супруга русского бандита, не последнего человека в организованной преступности, застрявшего между долгом и чувствами к другому человеку. Уже в этот миг, он знал, какой лабиринт эмоций уготовила ему судьба. Но, смело смотрел вперёд, ведь после должна была стоять прекрасная девушка, его невеста, в скором времени жена. Та, которая понимала его как никто другой. Они оба слишком отличались от мира. Оба понимали, что среди людей есть единицы, достойные чистоты искренних чувств. Но, Соломея не умела лгать, будучи такой от природы. Цезарь, выбрал путь правды, словно ею бросал белую перчатку в лицо каждому.

— Потому что ты прекрасна, моя девочка. Глупые люди утомляю. А доверять свой тыл я могу лишь достойнейшей. Умной, красивой, похожей на меня, Сол.

Он склоняется к её уху, обдавая жаром дыхания, прижимает к себе ближе её хрупкое, но крепкое духом тело, и на мгновение прикрывает глаза. «Клянусь, моя Царица, ты не пожалеешь о своём решении». Она согласилась стать его супругой. Он теперь обязан защитить ее от любых бед, тревог и печалей. Соломея более не позор своей семьи. Она украшение его фамилии. И так отныне будет всегда. Ведь Цезарь не давал слово просто так, не разбрасывался обещаниями на ветер. Он не давал клятву, если не был уверен в ее выполнении.

— Уедем домой? Если захочешь забрать что-то из своих вещей, только скажи...

Она сжимает его ладонь, поворачивает голову и смотрит так, что Брандт понимает – не захочет. Этот дом всегда был для неё чужим. Родители, которые прятали ее, стеснялись за нее и находили миллионы причин, чтобы упрекнуть свое дитя в том, в чем не было ее вины. Теперь, у неё новая жизнь, и в ней всё должно быть иначе. Что же, он только рад, если его девочка облегчит счёт карточки своего будущего мужа. Она заслуживает лучшего в этой жизни, даже если будущий ее супруг не принц на белом коне или черном автомобиле. Она получит от него всё: любовь, внимание, свободу, украшения, самого бывшего брокера. А ещё, заботу и внимание другого мужчины. Но, они справляться. Цезарь так хочет в это верить. Надеется, что взрослое и свободное от навязанной морали общества трио справиться со всеми проблемами и вызовами судьбы.

Музыка тоже не пьянит. Ровно как и водка в стакане, без льда. Цезарь чувствует её, музыки, медленный яд в своей крови. Он проникает через поры кожи на подушечках пальцев, пропитывает его лёгкие в каждом вдохе, подменяя вишню и шоколад от сигарилл своим отчаянием, болью, пустотой. Каждый новый вдох тупой болью отзывается за ребрами. Оказывается, ему не плевать на близких и людей, как считают большинство псевдодрузей. Ему есть дело до чужой боли, до проблем родной души, то тепла, к которому он отчаянно стремился.

Соломея просила лишь честности с собой. Она не просила его влюбляться. Это он сам выбрал, когда любовался ею спящей в своей постели. Он сам выбрал это сердцем, когда спорил с ней о чём-то, или когда обнимал, прижимал к груди, купируя её истерику и приступы своим присутствием. Он сам выбрал любить её отчаянно и смело, не глядя с опаской в завтрашний день. Она хотела честности, а он дал ей и свою любовь. Вот его итог – один на один со своей раскуроченной душой, переполненной тяжестью утраты и горя. Это его путь отныне. Сердце на замок.

Где она?

Голос этой женщины ударяет по барабанным перепонкам. Слишком тонко, слишком истерично и при этом отдаёт фальшью. Цезарь морщиться от этого голоса словно от зубной боли, когда покидает стойку, на которую опирался пока заполнял всё документы по вопросам здоровья сына и похорон Сол. Он смотрит в глаза её матери. Сухие, но немного красные. Рука этой леди лежит на локте её супруга, молчаливого и хмурого.

— Что случилось, Цезарь? – они сталкиваются взглядами. Её отец и её супруг. Те кто стыдились её и тот, кто никогда не замечал её диагноза и любил без оглядки.

— Авария, – спокойно произносит бывший брокер. – К сожалению, травмы ...

— Мистер Брандт, – доктор вмешивается очень не вовремя. — Результаты анализов прекрасны. Вашему сыну ничего не угрожает. Видимых и диагностируемых отклонений не выявлено, – этот идиот не понимает по холодному взгляду Цезаря, лучше заткнуться и уйти. Он слишком рад, что Александр его пациент, ведь костюм на мистере Брандте говорит о его возможностях. В глазах доктора, русский просто кредитная карточка без лимита. Таких он не любит. Таким докторам не доверяет.

— Кто мать? – тёща само любопытство. Она и до брака нк любила Цезаря, считая его, в лучшем случае, мартовским котом, в худшем последним кобелём на свете.

— Доктор Браун, я сейчас подойду к вам, – он переводит взгляд на её родителей. — Соломея. Она была беременна. Мальчик родился недоношенным.

— То есть...

— Травмы Сол были критичными. Врачам требовался импульс, чтобы спасти одну из жизней, – он спокоен. Бушующий вулкан души не для них. Людей, которые причиняли слишком много боли его супруга.

В больнице хорошая акустика. А теща слишком напряжена, чтобы следить за своими руками, так что, когда её ладонь полетела в сторону Цезаря, он аккуратно, почти нужно, поймал её запястье, удерживая руку в каких-то сантиметрах от своего лица.

— Прежде чем вы посмеете сказать «ты убил её», вспомните, с какой радостью вы продали мне свою дочь, только бы смыть со своей фамилии её РАС, – его голос почти шёпот. — Вспомните, сколько раз вы прятали её в лечебнице, потому что боялись. Не за неё, за себя.

— Ты чудовище! – бросает её отец.

— Меня называли и похлеще. Переживу, мистер.

— Ты погубил её. Украл у нас, обманул, превратил её жизнь в ад, – кажется, плотину миссис-я-хорошая-мать только что пробило. – Ты не имел право решать за неё..

— Наверное, вы забыли, но в сентябре она вышла замуж. На правах её легального опекуна, ответственность за жизнь Соломки лежала на моих плечах. Вы, предпочли бы наблюдать её страдания, чтобы извлечь из этого выгоду. Я же предпочёл дать ей свободу. Вы не знаете, какого это терять ТВ, которую любишь.

— Ты не умеешь любить, – шипят на него высвобождая руку.

Он не слушает. Разворачивается, чтобы вся их грязь летела в спину. Цезарю необходимо поговорить с доктором Брауном и сменить врача для Лекса. Ему необходимо продержаться до возвращения домой.

Он не заметил, как в гостиной больше не одинок. В его поле вплетается полынь – терпкая, горькая, правильная в этот момент. Пальцы почти замирают над чёрно-белыми клавишами. Так похожими на его жизнь. Только, в судьбе Цезаря, чёрных полос больше, и они шире во сто крат. Череда потерь, когда кажется, что всё наладилось, что счастье не только иллюзия, но и осязаемо. Он хмыкает себе под нос, опуская пальцы на новый аккорд. Осознавая, что с перебора великих вальсов, минорных этюдов и просто песен, каким-то образом оказался на Лунной Сонате. Как? Когда? Уже не важно. Самое популярное произведение для страданий юных душ. Только, его душа давно уже не юна. Даже не наивна. Не для него это произведение. Хочется пуститься в сложный рисунок того же Вивальди, хотя бы. Его грозовые переливы весны, лучше конечно пройтись по осени и зиме. Но, природная педантичность не даёт оборвать мелодии уже начатой. Довести до конца, словно поставить точку в начатом поклоне перед судьбой и её жестокой рукой. Опускает пальцы в последний такт. Слушает угасание мелодии и уступает клавиши сестре.

— Ты побреешься? – они лежат на газоне, под тенью от зонтика, на мягком покрывале. Сегодня было решено устроить пикник.

— Зачем? – он смотрит в её зелёные глаза, чуть раскосые, но невероятно мудрые. Ловит её пальцы, мягко целует подушечки. — Тебе так не нравится моя борода?

— Она мягкая, – Сол, тянется за поцелуем и Цезарь дарит его ей, не за губы долгим и волнующим поцелуем. — Но, у нас послезавтра свадьба. Я думала, ты побреешься, – девушка садиться на его бёдра, упирается в грудь пальцами, ловит пуговицу, играет с ней словно котёнок.

— Не стану изменять себе. Только, укороченный немного, – его ладони обнимают тонкую девичью талию. Одна накрывает живот, практически не заметный под тонким платьем. Кто бы знал, что беременность может протекать настолько без симптомов и признаков. Окружение лишь решили, что Брандт убедил Соломею питаться лучше, не более того. Практически отсутствующий токсикоз и никаких идей про жаренную горчицу в улубничном соусе. Он ждёт всё ещё причуд её заказов.

— Даже если я буду настаивать? – она щуриться, накрывает его ладонь своей. Через сорок восемь часов, она станет миссис Брандт. Но, они уже семья. С мая месяца и Цезарь рад этому.

— Ты же знаешь, я не изменяю своим привычкам...

Он мягко роняет её на покрывало, нависает сверху, нежно целует губы, тонкую шею, оставляя на ней огонь дыхания. А Соломея млеет, обнимая его за плечи. Им не нужны слова, достаточно лишь короткого взгляда и мысленного посыла, отражающегося в глазах.

Поднимает голову, находя взглядом стакан, подносит к губам и залпом опустошает его, чтобы добиться кристально чистой водкой и вновь поставить на крышку, кощунственно смешивая грубость стекла с лаком дерева. Поднимает взгляд на Йоки, смотрит долго на её профиль, дышит её полынью. Щёлкает зажигалкой, прикуривая очередную сигариллу. Пальцы нк дрожат. Он вообще, внешне, всё тот же слишком спокойный, уравновешенный и привычный для мира Цезарь Брандт. Только, в глазах печаль всего мира. Глаза выдают его целиком и полностью. Как и отсутствие бороды. Это его способ сказать «прощай» Соломее. У православных, ровно как и у мусульман, есть традиция – отпускать бороду после смерти близких людей. Сорок дней траура, не меньше. На сороковой, перед поминками, они её сбривают. Цезарь побрился сегодня, через несколько часов после смерти Соломки. Чтобы в прошлое закрыть тем самым дверь. Но, даже утешение, что играет сестра, не приносит этого чувства в его душу, не трогает сердце. Цезарь снова затягивается вишней, чтобы стряхнуть в пепельницу и зафиксировать сигариллу в углублении. Он продолжает смотреть на Йоки. Словно, видит её впервые в жизни. Возможно, так близко – впервые.

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

+1

5

[indent]У них нет причин сближаться, ведь кровь в венах ни к чему не обязывает, не примагничивает насильно одного ко второму. Они росли не зная о существовании друг друга, не барахтались в одной ванне с резиновыми уточками, их не разлучили в какой-то момент родители со словами: так больше нельзя, вы уже взрослые. Не появилось стеснение из-за первых признаков гормональных изменений, наличия первых неловких секретов, дразнилок. Она не кричала на весь двор, что он любит одноклассницу Наташу, а он не задирал на ней юбку перед ее кавалером, заставляя сгорать со стыда и прекратить из-за этого общение с ухажёром. Не было ничего невинного и непосредственного, что дало бы им даже будучи взрослыми называть друг друга братом и сестрицей. Ничего не объединяло Цезаря и Йоки между собой, кроме связи других людей.
[indent]Лоури была искренней до мозга костей. Во всем. Ненависти, любви, неприязни, особенно в отзывах к заказанным товарам и их качеству. Поэтому при первой встрече с Брандтом даже не пыталась этого скрыть, поскольку от лицемерия после развода ее начало коробить. Все эти гнилые люди из высшего общества, которые даже плюнуть друг другу в лицо могут только посредством извращенно-вывернутой словесной позы из "Камасутры не для чайников". А поскольку она была именно такой, простой и честной, то с легкостью воспринимала любую критику в свой адрес. Лучше знать, что ты в чужих глазах сволочь и мразь, чем хвататься за сердце из-за чьих-то порочащих слухов за своей спиной. Выяснили родственный нюанс, обменялись номерами телефонов и, казалось бы, все?..

[indent] У них с Соломеей было много общего, если можно было так сказать. Родные принудили к браку, все это было по договоренности. Только в случае с той - она оказалась женой Цезаря, вышла за того, кого любила и знала на что идет. У Йоки же не было подобного, тогда она выбрала лучший вариант из имеющихся, как ей думалось, казалось. Может то в ней говорила трусость и юность, но она предпочла выйти замуж за нелюбимого на тот момент, но надежного. Лоури раскрыла свое сердце супругу во время их семейной жизни, смогла опьянеть от этого чувства снова, но через многие года оказалась растоптанной. Опять. Может все было бы иначе, если тогда блондинка отказалась от всего и всех, уехала, жила бы в приюте, училась и работала, подала бы на Томаса Форда на алименты, а не решилась на брак с его младшим братом. Ведь ее бабушке было все равно кто и как, она знала только фамилию ее ухажёра, поэтому когда в тех произошла рокировка, то и не заметила, главное, что внучка не опорочила ее честь несанкционированным приплодом. Может все было бы иначе, если Йоки уже тогда знала о существовании других родственников, что в ней есть что-то горячее и итальянское, что-то такое подавляющее и властное русское. И если бы перед ее глазами был такой старший брат как Брандт, то она заразилась бы этой надменностью взгляда, горделивой осанкой, подминала бы под себя весь мир одной только аурой. Если бы да кабы... Все эти предположения не отпускали ее, ровно как и обиды прошлого, поэтому ей было так просто с Соломеей.
[indent]Да, у них правда было много общего, но самым объединяющим фактом был, что смешно немного, но сам Цезарь. В остальном они были слишком непохожи. Соломея была воздушной, нежной, аристократка в обертке хрупкого тельца. Йоки чувствовала себя на ее фоне деревенщиной. Грубой, неотесанной, с веснушками своими этими, какие раньше бы ей выводили лимонным соком и забивали поверх пудрой. Вечно в кедах, с руками в карманах и ветром не только в волосах, но и голове. В какой-то момент Лоури узнала Сол даже слишком близко, неожиданно для себя и даже для нее. Они болтали, как обычно, блондинка так и не поняла что именно послужило триггером, но у девушки начался приступ. На тот момент Форд даже радовалась, что была чуть крупнее, занималась спортом, но даже ей не хватало сил на то, чтобы прижать к себе миссис Брандт и успокоить ее, привести в чувства. Йоки кричала долбанной Сири вызвать Цезаря, телефон повиновался, но тот как назло не брал трубку, удивительно ли? Она не такая важная персона, на нее можно было не обратить внимание, но только на первый раз. Звонок повторялся снова, затем опять и до тех пор, пока Цезарь наконец не ответил, после женщина могла только наблюдать со стороны за их милым воркованием на громкой связи. Ей пришлось обнимать Сол вместо брата, гладить по спине и волосам, изо всех сил не подавать виду и сдерживать слезы. Пожалуй, Лоури давно так не была из-за кого-то напугана. Они все еще были в саду, когда пару часов спустя мужчина приехал, Соломея завидев его тут же побежала навстречу в раскрытые объятия, а Йоки... Она попросту подхватила рюкзак и ушла в совершенно другую сторону, сделав не малую петлю через весь задний двор и другие коридоры дома, прежде чем тот покинуть. Сердце щемило. Форд знала Брандта так мало, но уже за столь короткий срок чувствовала, что подвела его как брата, человека. Не смогла уберечь его жену как сестра, должным образом обеспечить ей безопасность и комфорт. Сомневалась в своем праве позвонить Соломее снова после всего этого и продолжить общение, благо та опередила Лоури и первой позвала ее в гости. Может Йоки и Цезарь больше брат и сестра, чем сами могут думать? По крайней мере они уже любили одну и ту же женщину.

[indent]Он уступает ей, сам тут же тянется к стакану. Ожидаемо. Закурил? Ожидаемо. Перевел на нее взгляд? Вот это не вписывалось в привычные рамки. К чему Цезарю интересоваться Йоки и рассматривать сейчас столь пристально, когда она не поднимает к нему взгляд? Вряд ли он настолько напился, ведь от него не веет перегаром, руки его не дрожали, а чтобы притупить остроту ума Брандта понадобилась бы лоботомия самой бутылкой, чем просто осушить ту. Две. Даже три. Это могло отключить тело, заставить разум болтаться в нем как в переносном аквариуме, не более. Впрочем...
[indent]«Цветкок между двух бездн», он начинается с каких-то полунасмешливых-полуласковых интонаций, настолько контрастируя с той прежней бездной отчаяния, что вызывает лишь недоумение и кажется неуместным, как и сама Лоури сейчас для Цезаря. Как сестра для брата. Не та женщина, от которой он мог бы ждать утешения или сострадания, ласкового взгляда. В ее глазах всегда было что-то отталкивающее, а выстроенная вокруг с годами стена была настолько глуха, что единственный раз она попросила его о помощи и тот был связан с его женой, Соломеей, не лично с ней. Не желавшая налаживать мосты, она сейчас сидела слишком близко к нему, впервые не побоялась оказаться на расстоянии вытянутой руки или в тени Брандта. О чем им говорить? Гению и местечковой певице, что предпочла клетку квартиры целому миру? Между ними слишком большая пропасть, а простыми словами не зная ситуации - не помочь, расспрашивать о чем-то Цезаря Йоки не имела никакого морального права, они - не близки. Даже ни друзья, ни приятели по переписке, ни бывшие одноклассники видящиеся раз в год на общем сборище класса. И все же именно эта женщина сейчас сидит подле него и общается на языке, что близок к жестам, но основан все же на звуках. Музыка многообразна, многословна, но сейчас - однозначна.
[indent]Музыка - как частокол выстроенный кольями в обе стороны. Ограждение, на которое напорешься сам и отпугнешь остальных, если они добровольно не прыгнут на это острие. Цезарь причинял боль не только себе, но и окружающим, когда позволил им заглянуть в его душу и вызвать к себе столь откровенное сочувствие. Только в отличии от них Лоури не боялась этого мужчину. Недолюбливала, избегала, осознавала вполне четко - разного поля ягодки. В ней не было книжного бесстрашия, просто прежде по отношению к брату она не испытывала ровным счетом ничего, какие бы гримасы он не корчил или что не говорил, но Брандт был безразличен ее сердцу и душе. Блондинка наблюдала и изучала его со стороны, прислушивалась к словам, повадкам, он не производил впечатление бессмысленно жестокого или человека, который станет причинять ей боль просто потому, что может. И все же ее пальцы перетекают по клавишам как вода для него.
[indent]Одиноко, небось, было прежде, - первое, что пришло ей в голову, когда женщина только узнала о высоте ума своего нового брата. Гении часто либо социофобы, либо напоминают их, слишком им далеко все человеческое. Они вынуждены подстраиваться, мимикрировать, иначе будут слишком выделяться и выдадут себя. Даже волк среди десятков тысяч овец вздрогнет, поскольку рано или поздно его зубы и клыки сточатся, а безмозглые твари бесконечным потоком все еще будут бежать, затаптывать его и в конце концов у них это получится. Разум этого человека настолько хладнокровен, что не подаст ни одного нервного импульса телу, не выдаст своего внутреннего состояния ничем, если сам того не захочет. Может поэтому Йоки и отозвалась на этот зов? Слишком громкий для такого как Брандт? Соломеи не было рядом, как жаль. Может спала? Устала? Вряд ли уехала куда-то, на душе как-то становится тревожно. Только эта девушка могла бы подойти к Цезарю, заключить в объятия в эту самую секунду и не быть им непонятой, каждый ее жест диктуется им верно и не может быть истолкован неправильно.
Женщина почти доиграла свою часть, когда она решает приподнять подбородок и повернуть голову в сторону мужчины, заглядывая в ледяную печаль его взора. У нее же схожий цвет глаз с Соломеей, что сами девушки считали между собой забавным. Ее отрывок был коротким, впереди - борьба. Будет ли она совместной? Бок о бок, плечом к плечу? Когда ее взор и пальцы после непродолжительной паузы начинают резвый перебор по клавишам. Я протянула тебе руку, хватайся, братец. Ты сам знаешь, только моих сил никогда не хватит, чтобы тебе помочь.
[indent]Она цветет горечью полыни, словно ей всю жизнь только и дышала, от того так резка и нелюдима, отстранена. Но каждым резким аккордом пытается выбить Цезаря из плена его же разума. Не свет в конце тоннеля, но слепой зов откуда-то из темноты. Такой же отчаянный в своей искренности.

+1

6

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

Порой, наблюдая за Соломеей, он думал – она имеет возможность быть собой, без ограничителей наложенных обществом, её родителями, диагнозом и врачами. Его супруга просто делала что хочет, как хочет и когда хочет. Естественно, имея фундаментальное понимание что хорошо, а что плохо, миссис Брандт не гуляла обнажённой по улицам Нью-Йорка [для этого ей хватало их дома за городом с огромной территорией], не срывала с себя кожу [для этого, в моменты приступов у неё почти всегда был Цезарь], не вела беспорядочных половых связей [её устраивал Брандт с его фантазией и подходом к вопросам секса]. И всё же, Соломея была более свободной чем любой из людей. Социум не владел ею, не указывал и не смел требовать от неё больше, чем базы: одеться, причесаться, поздороваться, попрощаться. Она не была ограничена правилами морали, высшего общества, жалости или совести. Открытая, искренняя, честная и свободная. Она смела выражала эмоции, не понимала и не видила смысла принимать страх других. Иногда, он ловил себя на острой как бритва мысли – он завидует ей и её свободе.

В отличие от неё, Цезарь имел чёткие границы своей свободы. Природа наградила его высоким, IQ, дала выжимкой аристократизма красоту, сковала фамилией предков словно демона заклинанием или печатью из книги Соломона и бросила на произвол судьбы в мир, где каждый враг его. В детстве, его прямоту воспринимали как опасность, он научился ставить блок и бить сильнее. В юности, за ним готовы были идти, но он не желал быть лидером и вести. Бунт против своей природы. Долг, которые догнал его в зрелом возрасте. Ответственность за других. Не только за близкий круг единиц, за всю Семью объединённую одним делом. Это только в фильмах преступность меряется пролитой кровью врага. В реальности, всё иначе. Здесь важен навык переговоров, умение быть гибким, но отстаивать собственные интересы. Он больше не тот, кто ставит свою лишь жизнь на кон.

Он смотрит на Йоки не отводя взгляда. Идеальная линия Лунной Сонаты не трогает его душу. Его вообще мало что трогает сейчас. Внутри клокочет чувства, требует выход ярость, боль, усталость и отчаяние. Только, банально разнести дом в приступе для него не выход. Он не привык так решать вопросы со своими эмоциями. Он так долго учился быть выше обстоятельств, не тонуть в отвращении к окружающим людям, к их банальным повелениям и пустым словам. Он отчаянно стремился мимикрировать. Быть как всё, сохраняя себя настоящего. Чтобы сейчас, быть потерянным во всём водовороте, терзающего его и рвущего на части. Он слишком умный, дабы не обвинять себя в чужой смерти. Он излишне раним внутри, чтобы не испытывать боль от потери, от одиночества, которое было чуждым, пока рядом с ним была Соломея.

Поэтому, смотрит на сестру. Не самая родная, но максимально близкая по крови. Единственная, кто осталась из близких родственников. Дедушка и бабушка покинули страну, передав ему всё. Наследство огромное, в финансовом, моральном и психологическом плане. Их больше не волнует Нью-Йорк, это отныне его зона ответственности, как и восточное побережье. А она, родная, близкая, сидит, перебирает клавиши рояля и словно не замечает его. Цезарь думает, так и должно было всё остаться. Не стоило вытаскивать её в свой мир, приближать настолько, чтобы знать лично. Он хотел бы отмотать время назад, чтобы не поддавшись глупому импульсу, приглашать на встречу. Это было бы безопаснее для неё. Но, содеянного не исправить. Не переписать историю судеб. Ни свою, ни чужую.

Он следит взглядом за россыпью веснушек на её коже. Чертит линии от одной, к другой, ведёт к третьей и дальше, куда-то в свои мысли. У Соломеи тоже были веснушки, которые он любил целовать. У его жены был восхитительный цвет глаз, теперь, ловя его оттенок в глазах сестры, Цезарь чувствует боль. Йоки не Соломея. Он не так глуп, чтобы видеть в одной женщине другую. Разум не тасует карты жизни так, не подстраивает картинку, заменяя одну другой. Йоки завершает свою часть сонаты и в малой гостиной угасают последние звуки музыки. На маленьком столике у дивана, телефон Цезаря мигает пришедшим уведомлением. Ещё с ночи, аппарат переведён в беззвучный режим, так что его не отвлекает даже вибрация аппарата. Её нет. Оиси тенью скользнул на его место, взяв решение всех вопросов на себя. Ещё там, в больнице, когда ему отчаянно требовалось чуть больше времени, дабы не утонуть в потоке своего горя и радости. Смешанные эмоции. Противоположные, и от этого тоже сложно. Ему бы радоваться, родился сын, наследник, продолжительность рода, его дела и жизни. А на душе траур, потому что нет той, которая дала ему жизнь, выносила под сердцем, сохраняла и оберегала как зеницу ока.

Этот вечер не должен был отличаться от множества других. Закрытый аукцион для богатых и состоятельных, где лотом может выступать всё что угодно: человеческое сердце, картина Сайлента, подлинная рукопись Де Сада или крупная партия героина. Вечер, когда те, кто враждуют в кабинетах, спокойно пьют вино и дорогой алкоголь и обсуждают ставки на кредит и вклады от банков, перекидываются сводкой о погоде в тропиках, рекомендуют друг другу услуги косметологов, барьеров и стилистов. Мир, где всё достаточно состоятельные, чтобы не обращать внимание на лейбл прошитый к одежде. Их нет здесь. Каждая леди одета в тот тяжёлый и дорогой люкс, который не встретишь даже в лучшем магазине. Джентльмены образец педантичности. Каждый пытается не только купить себе что-то в коллекцию, но и продать себя как можно дороже.

— Моя девочка богиня, – молния на спине сошлась под его управлением, а сам Цезарь даже не думал отступать. В большом зеркале, они выглядят так же, как и всегда – прекрасно. Его костюм тёмной синевы, идеально гармонирует с оттенком её платья. Соломея льнет к нему, прижимается спиной к широкой груди мужа, а он накрывает её живот тёплой ладонью. — Ты восхитительна.

В отражении, она улыбается. Кладёт руки поверх его, и чёрный бриллиант обручального кольца ловит отражение искусственных лучей, играет гранями, больше поглощая свет, чем красуясь в их перекрестье.

— Уеду как только станет скучно, – ей так важно понимать простые вещи, что Цезарь улыбается ей в ответ.

— Разумеется, как только посчитаешь нужным.

Он помогает надеть ей пальто, обнимает и целует нежно в висок, чтобы проводить до автомобиля, сесть рядом ловя её пальцы в свои. Так спокойнее. Каждый выход в свет, словно их маленькое испытание. Но, он гордиться своей супругой, восхищается её стойкостью, её силой.

Они приезжают вовремя. Не позже и не раньше положенного срока опоздания. Цезарь нежно гладит её кисть на своём локте, представляет тем, кто ещё не знаком с Соломеей Брандт. А те восхищаются не красотой. Лицемерно глотают слюни и свои колкие комментарии о её диагнозе. Ему плевать. Его девочка смотрит на всех открыто, сама парирует и ставит на место. Она не боится быть собой, ведь он поддерживает каждое её начинание.

До аукциона всего пятнадцать минут, когда Соломея подходит к нему и смотрит пристально. Брандт понимает. Обрывает речь, прося извинения у собеседника, чтобы проводить её к автомобилю.

— Задержусь ещё на час-полтора, – целует её тонкие пальцы, когда усаживает на заднее сидение седана. — Нужно обсудить несколько вопросов в атмосфере вечера, – он сидит на корточках, словно гопник с улицы, смотрит на неё снизу вверх. А она гладит по волосам, улыбается.

— Буду ждать, – тянется требовательно за поцелуем, получая его внимание, нежность, обещание. Он вернётся ночью домой, обнимет её в постели, прижмет к себе и она по ароматам от него поймёт, вокруг было много других красивых женщин и мужчин. Но, он остался верен ей одной.

Цезарь разворачивается, перекинув ногу через сидение, словно седлает коня. Прикрывает на мгновение глаза. Если бы в тот момент знал, не отпустил бы её одну домой. Возможно, погиб бы вместе с ней. Возможно, в это хочется верить больше, смог бы спасти. Он чуть качнулся, словно пьяный. Но, алкоголь лишь разбавляет его кровь, так и не пьянея порами. Опускает лоб на плечо Йоки, позволяя себе долгий, полный тяжести выдох. Он устал. За эти долгие сутки, он растратил всё свои силы, всё что было. Внутренний резерв уже пустой и что делать дальше, неизвестно.

— Я запутался, Йоки...

Тихо, на грани слуха, но чётко для неё одной. Это пугает. Не знать, как и что сделать правильно, чтобы исправить всё, что накопилось между «задержусь на время тут» и «устал».

— Сложно, одновременно испытывать радость и горе. К этому не готовятся заранее... Как мне быть? Как перестать видеть во взглядах врачей клеймо «убийца»?

+1

7

[indent]Всякий человек сомневается, это в нем заложено, если можно так сказать. Однако Цезарь сделав предложение Соломее снял с нее это бремя моральных метаний, все муки ее выбора буквально сводились к дилемме "какое блюдо из меню ресторана заказать сегодня", не более. По крайней мере так казалось Йоки. Сама же судьба Лоури предоставила ей слишком широкий ассортимент в свое время и ее до сих пор не отпускало это гнетущее, неприятное чувство... Вдруг она когда-то полюбила мужа только из чувства благодарности? Когда и как произошла подмена этих понятий? Женщина только сына любила по-настоящему, вне всяких сомнений и лишних дум, как и он ее. Юлий не ждал от матери каких-то особенных поступков, понимания всех мелочей, она нужна была ему такая, какая есть. Просто ее нежная рука на его слегка вьющихся локонах, нежный поцелуй в висок на ночь. Он не требовал от нее никаких доказательств своего чувства, поскольку никогда не заблуждался на ее счет. И это было взаимно.
[indent]В какой-то момент Форд кажется, что Брандт вот-вот встанет и уйдет, поскольку... Разве могло быть иначе? Как оказалось, вполне. Гении не любят чужих и лишних прикосновений, не так ли? Он касается лбом ее плеча, а она скрывает в его выдохе свой собственный разочарованный маленький вздох. Когда это Йоки начала мыслить стереотипно? Следовать всем клише? Почему она приписала Цезаря к "тем самым", когда сама трусливо ни разу толком не беседовала с братом? В какой момент ей было достаточно услышать с чужих уст слово "негодяй" и согласиться? Совесть скульнула что-то на своем стыдливом. Он задает ей новый вопрос и вызывает им искреннее недоумение, почти возмущение, из-за чего ее пальцы так и не смогли остановиться ни на секунду. Они звучат как риторические, словно не требующие ответа, но взывающие к нему.
[indent] Почему она не прекращает? Движение рук будут доставлять легкий дискомфорт мужчине, но он ее поймет. Поймет, что его сестра не вычислительная машина как он, ей нужно немного времени для осмысления, подбора слов. Она не настолько глупа, чтобы взять и начать говорить первое, что придет в голову и начать рассуждать вслух о чем-то столь животрепещущем, видя насколько опустела бутылка водки. С тем же успехом Цезарь мог поболтать с той же Сири, позвонить на горячую линию жертв домашнего насилия или самоубийц, там бы вдоволь наговорили ему всякой ободряющей чуши, пригласили бы посетить центр. Что же, вот как? Лоури слегка склоняет голову, касается виском макушки брата, словно в небольшой попытке приобнять, выказать некую взаимность, когда губы шепчут почти что беззвучно и просят подождать.
[indent] В ней нет страсти и пунктика к завершению, но что-то интуитивно подсказывало и толкало продолжать. Раз Цезарь сдался в своей борьбе, то она продолжит за двоих, встанет на его сторону. За спиной блондинки он едва ли скроется, ее талантов недостаточно, чтобы сравниться хотя бы с Оиси, какой вел все его дела. Сложно было узнать Брандта и не быть знакомым с его секретарем, личной тенью. Форд не влиятельна, не богата, не крутит на талии хула-хуп из сотен и сотен полезных людей. Она просто такая, какая есть, кисельная сестрица господина Брандта, бесполезный для него человек, какого выделила из общей серой массы только кровь. И все же Йоки не прошла мимо и не искала причин, чтобы взять и встать на его сторону. Не преследовала выгоды, не нуждалась в благодарности или ответном поступке в будущем. Просто для них обоих "семья" - это что-то, да значило и не было пустым словом. И раз этот хладнокровный ублюдок ее брат, то Лоури просто из принципа готова прострелить колено любому, кто так отзовется о нем в ее присутствии.
[indent]Сейчас в ее игре, в последней части, слишком много ярких акцентов, чувства захлестывают женщину с головой и она все это отдает в последние аккорды. Если разбираться в этой сонате детально, то можно узнать, что финал роднят с первой частью - но сходство элементов фактуры сопровождается глубочайшей контрастностью эмоций. Темы финала родственны друг другу, контраста между ними нет – он и невозможен, когда все подчинено выражению одного чувства. У них же все началось... С любви? Цезарь печалился по утрате любимой, но радовался рождению сына. Йоки же утешала не совсем постороннего для себя человека, мужа ее подруги, дядю своего сына.
[indent] Женщина так же перекидывает ногу через скамью, перед этим ловя лицо Цезаря в свои ладони. Ее большие пальцы оглаживают его щеки и скулу едва ощутимо, не такая нежная как Сол, привыкшая дергать струны гитары и все делать своими руками. Но все же Форд наклоняет слегка лицо мужчины сначала в одну сторону, затем в другую. Ей нужно было убедиться в целостности его кожных покровов, возможно попытаться обнаружить отпечатки губной помады девушки на чужой шее, но нет. Не то чтобы блондинка предполагала у брата тремор рук по пьяни, скорее хотела знать наверняка, что избавился от бороды он сам, а не у какого-то цирюльника. Значит это что-то более личное?
[indent] - В моих глазах ты тоже видишь это клеймо? - Йоки нарочно делает подобный акцент, поскольку на ее зеленоватой радужке сейчас был отпечатан его лик, - я не знаю тебя, братец, но что-то мне подсказывает, что тебя никогда не заботило как ты выглядишь в глазах остальных. «Остальных», Цезарь, не даже членов семьи. Не думаю, что волнует и мой взгляд на тебя, не так ли? - Женщина опускает свои руки, упирается ладонями в колени и слегка склоняет голову к плечу, словно в попытке посмотреть на мужчину под другим углом.
[indent] - Я могу попытаться показаться умной, процитировать тебе великое: «мы видим только то, что хотим видеть, и слышим только то, что хотим слышать, воспринимая вещи не такими, каковы они в действительности.» Провести целый анализ, но, думается мне, ты и сам все прекрасно знаешь, мне в этом с тобой не сравниться, - сигарилла все еще тлеет в пепельнице, алкоголь тоже на месте. Лоури отвлекается всего на секунду, признаться, ей было сложно выдерживать взгляд Брандта, поскольку блондинка к нему еще не привыкла.
[indent] - Если начал обращать внимание на чужое мнение, значит - ты разделяешь его, тогда... Почему ты это делаешь? - Из них двоих только Цезарь знает всю правду, Йоки же может только догадываться, принюхиваться и предполагать, бродить вокруг да около. В конце конов у нее был козырь в рукаве, который точно не сможет проигнорировать этот голубоглазый русский.
[indent] - Не думаю, что Соломея разделила бы мнение тех врачей, а ты слишком умен для убийства собственными руками, - во взгляде Форд не было пристрастности, она была просто человеком со стороны со своим мнением. Мнением, какое могло заинтересовать Брандта только потому, что эта крапчатая являлась его сестрой и пусть минимально, но была вхожа в его дом, семью, отдаленно понимала его личность и общалась с невесткой. Лоури не оправдывала Цезаря из-за великой любви к нему, не собиралась прижимать к своей груди и заверять, что все будет хорошо и тем более врать ему в глаза. Если виноват - прими этот факт, осознай и неси этот груз всю жизнь, искупай. Поэтому даже не зная произошедшего женщина понимала, ее брат принял лучшее и верное решение из всех возможных, поскольку иначе не смог бы. А потому все его думы и метания - не больше чем сомнения, угрызения совести, боль души.
[indent] Йоки не спрашивала Цезаря об источниках этих вопросов, поскольку не считала, что имеет на это право. Лезть к нему в нутро, пользоваться ситуацией и пытаться сближаться. Он сам ей расскажет, если того захочет, а она все еще не встала и не ушла. Осталась, потому что чувствует, что нужна. Хотя в голове все еще играет лунная соната, начинается заново.

+1

8

Йоки, ему порой кажется такой же, как и её духи – терпкой, горькой, моментами даже ядовитой. Её острый язык не знает пощады, а строгий взгляд зелёных глаз одновременно берет в плен  и вооружает. Она вся, словно противоречия. Манит и предупреждает. Цезарь ловит себя на мысли, что она словно соткана из его любимых пороков. В ней всё слишком хорошо и правильно. Идеальный баланс зрелости и понимания, эмоционального интеллекта и умения этим пользоваться, как и собственной красотой, привлекательностью, женственностью. В ней, не зря, Сол нашла свою подругу. Йоки могла многое дать его супруга. Жаль, уже не получиться. Больше не будет секретных посиделок с кружкой чая в беседке на заднем дворе, куда вход мужчинам воспрещён. Не будет их секретов, походов по магазинам. Как не будет полного страха голоса Йоки в трубке, когда приступ накрыл миссис Брандт при миссис. Тогда, он был на другом конце города и всё, что мог, дать своё присутствие голосом, успокоить истерику Сол, дать Йоки уверенность, что даже на расстоянии держит ситуацию под контролем. А потом, тихо, беззвучно произнести «спасибо» когда Соломея прижималась вечером у нему словно маленькая девочка. Она и была девочкой. По возрасту, тепличный цветок, нужно, но всё равно не без грубости пересаженный из знакомых условий в агрессивную окружающую среду. И словно цветок, она расцвела, подарив миру свой открытый взгляд, улыбку искреннюю и порой невинную.

Цезарь вспоминает, как легко было с ней. Всегда ищущий и говорящий правду, он не испытывал трудностей рассказывать ей то, что необходимо было знать. Более того, именно ей честно поведал о новой жизни, статусе, ряде периодических встреч, куда им порой придётся приезжать. И сбегать, едва наскучит атмосфера. Она была его девочкой. Страстной, жадной до познания своих границ и понимания своего тела. Она была той, кто смела смотрела вперёд, сама предлагала многое. Они сошлись не только открытостью к миру и правдой, как единственным способом коммуникации. Иногда, Цезарь ловил себя на мысли – они словно две стороны одной медали. Она по-своему умная и гениальная, он вытащивший удачный билет в генетической лотереи, с идеальным генетическим кодом.

— Тебя что-то беспокоит?

Он почувствовал её изменившееся настроение. Соломея сидела на высоком барном стуле, за столом-островом пока он варил в джезве кофе для неё. Лекс ещё накануне покинул дом, улетев по делам театра, так что в этом огромном, почти уже обжитом доме, они остались одни. Сол подняла на него взгляд, задумчиво закусила губу, слегка пожевывая её. Цезарь пока что безуспешно пытался отучить её от этой идиотской привычки насажанной её родителями. Те слишком боялись её прямоты, поэтому научили едва ли не опасаться собственных мыслей.

— Говори, малышка. Я весь во внимании.

Он снял медную джезву с огня, налил в её чашку кофе и оставил всё: турку, планшет, на котором планировал читать новости, даже телефон вытащил из кармана брюк, демонстрируя абсолютное внимание. Это тоже было частью их ритуала. Он откладывал всё дела, она понимала что он и правда заинтересован в её мыслях, словах, предложениях. Готов обсудить, а не только кивать в нужный момент и пропускать мимо ушей и сознания. Цезарь не привык игнорировать потребности самых близких в банальных, как порой ему казалось, вещах. Он напоминал себе о потребности окружающих в прикосновениях, пока они сами не стали ему необходимы. Он спокойно воспринимал объятья Лекса и Сол, пусть даже по-прежнему  не очень любил нарушения личного пространства другими людьми.

Она обняла чашку двумя ладонями, подула на чёрный напиток, сгоняя с него пенку молока, направляя в него же ароматный дым поднимающийся от кофе. Сделала маленький глоток и поставила чашку обратно на блюдце. После, поймала его взгляд, не позволяя разорвать контакт.

— Я была вчера у врача.

Цезарь кивает. В том, что Соломея занимается своим здоровьем, он не видит ничего предосудительного. В конце концов, они живут как семья, пусть ещё не сменили статус жениха и невесты на статус мужа и жены. Но, они уже семья. Она его девочка, его сокровище. И они спят в одной кровати, на шёлковом постельном, которое идеально гармонирует с тоном её кожи, подчёркивая цвет глаз и веснушки. А ещё, они занимаются такой банальностью как секс. И как-то так само вышло, оба отказались от предосторожностей, игнорируют презервативы или противозачаточные. Сол не видит в этом смысле, Цезарь необходимости. Всё равно, все, кто в курсе их помолвки [слухи разошлись с того вечера со скоростью света], ждут очевидной новости не только про свадьбу, но и беременность. Люди банальны и предсказуемы.

— Всё хорошо? – он обязан уточнить.

— Да. Доктор сказал, что у меня хорошие анализы, и состояние здоровья. И не нужно беспокоиться о физическом аспекте...

— Это звучит отлично. Тебя беспокоит что-то не физическое?

— Не совсем. Я боюсь, что ребёнок унаследует мой диагноз.

Цезарь на пять секунд завис. Учитывая способность его мозга обрабатывать гигабайты информации за доли секунд целых, пять секунд было слишком много.

— Девочка моя, ты беременная? – он наконец-то нашей правильный ряд слов, сложив их в предложение.

— Д-да... – Сол потупила взгляд.

Он же, обошёл стол, прижал её крепко к себе и поцеловал в макушку. Его девочка скоро станет мамой. На самом деле, он думал, это произойдет в лучшем случае через год после свадьбы.

— Восхитительная новость, Сол! Надо рассказать Лексу... – она вцепилась, до боли, ему в предплечье. В её глазах плескался страх. – Ты не хочешь, чтобы он знал?

— Никто, – тихо произносит она.

— Хорошо. Ты боишься... Сол, мы справимся, не важно что нас ждёт впереди. Я не откажусь от ребёнка, тебя, нас. Не накручивай себя, малышка.

Прижав к себе, он чувствовал как мокнет рубашка от девичьих слез. Цезарь никогда не врал Сол. Если он сказал, что не откажется, так оно и будет. Отныне и навсегда. По крайней мере, пока в его груди бьётся сердце.

Оказывается, счастье может быть мимолетным. Даже у него, привыкшего просчитывать всё на несколько шагов вперёд, предугадывать вплоть до интонаций чужие слова и монологи. Оказывается, может быть вот так невыносимо одиноко, когда жизнь бьёт по хребту, вынуждая преклонить гордец колено. Неужели, за его поступки, образ жизни, такой колоссальный счёт? Расплачиваться так, слишком даже для него.

Йоки находит слова утешения, но по ним ясно – она не открывала новости, не читала про ДТП.  Она не знает ничего из терзаний души Цезаря. Счастливое неведение, которое не доступно ему более. Никогда не было, если подумать. Он встаёт. Мягко высвобождается из её рук, поднимается порывисто, чтобы снова схватить ту константу, которая не даёт ему утешения – стакан с водкой. Она, словно вода, даже не обжигает горло. Цокает языком, ставя пустую тару на крышку. В тишине гостиной, звук слишком громкий и острый. Как выстрел с глушителем.

— Мнение Соломеи мы больше не узнаем. Она умерла вчера вечером.

Он думал, будет звучать иначе. Он рассчитывал на это. Но, сил на «иначе» тоже нет. А признание подводит чёрту. Одно дело, когда говорят другие о её смерти, видеть лично её тело в морге. Совершенно другое, признать это вслух. Он смотрит в окно, на внутренний сад и двор дома. На крышу беседки, которая видна из-за голых, обнажённых деревьев в это время года. Он чувствует с ними родство. Сейчас, его душа подобно их ветвям – обнажена и беззащитна.

— Муж, который делает выбор в пользу ребёнка, а не супруги, автоматически получает клеймо убийцы от врачей. В их человеческой логики, нужно было спасать её.

Глухой и пустой голос Цезаря не наполняет и половину малой гостиной. Он собирается рядом с ним, оседает ответственностью на плечах, тяжестью сделанного выбора. Он решил за две жизни. Он может и не перекрыл кислород и не остановил реанимацию её, но именно его фигура стояла за спинами врачей. Даже такому человеку, как Брандт, требуется время, чтобы принять это, перестать видеть осуждение в чужих глазах.

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

+1

9

[indent]Йоки не интересуется миром, ровно, как и тот не замечает ее существования. Ее не волнует курс валют, голодающие дети Африки, вокруг какого дерева на Амазонке опять обмотались борцы из Гринписа, политическая ситуация в стране и за рубежом. Она серый обыватель и не стыдится в этом признаться, поскольку в ней нет гнилого борца «за добро и справедливость», который наводит активность только в момент обращенных на него взглядов. Иногда она молча выписывает небольшие чеки в разные благотворительные организации, может отвезти какие-то мелочи в какой-нибудь кошачий приют, но не страдает глобальными амбициями. В жизни всегда слишком много дерьма, поэтому Лоури не понимала стремление многих окунуться с головой в чужую кучу компоста, когда свою раскидать то не в силах. Она старомодна, читает по утрам газеты, потому что всплывающая контекстная реклама браузеров мозолит ей сонные глаза своим назойливым миганием. Любую плохую новость женщина может перекроить в самолетик и отправить куда подальше, превратить в оригами-журавлика, либо пустить в папье-маше. Странная такая сублимация морального в физическое. Да и каков шанс, что открыв новостную сводку кто-то увидит там что-то связанное с близкими ему людьми?
[indent]Форд пришла навестить Цезаря согласно их договоренности, он согласился помочь в ее просьбе, но теперь будет явно не до. В ее сумке были очередные черновики песен, какие ей нравилось зачитывать или исполнять для Сол, но исключительным правом первенства всегда обладал Юлий, но теперь надежный критик в лице подруги исчез. Брандт поднимается резко, хватается за стакан, произносит эти слова даже без чертовой дрожи в голосе. Это так естественно, заражаться чужими эмоциями, поэтому когда мужчина говорит о смерти жены без какого-либо оттенка, то Йоки не сразу осознает факт произошедшего. Блондинка просто впадает в ступор, а в голове один сплошной белый шум и никаких мыслей, вопросов, только недоумение. Они же еще вчера болтали с Соломеей, что-то про зоопарк было и посещение зоомагазина, кажется Лоури наконец решилась завести какого-нибудь питомца, может кота, поэтому спрашивала может ли миссис Брандт составить ей компанию. К чистой душе тянутся такие же, к девушке определенно потянулся бы кто-нибудь хорошенький. Может даже она после этого зайдет как-нибудь в гости и проведает своего второго избранника, который не Цезарь. Может так и назвать кота? Они шутили, что характеры немного схожие. Гордые такие, неприступные, гуляют сами по себе, дают себя погладить, словно делают великое одолжение и за эту их снисходительность надо особенно ценить.
[indent]Когда наконец Йоки понимает, что это не жестокий розыгрыш или что-то такое, то слезы начинают проступать сами собой на глазах. Делают это стремительно, ровно, как и она сама, когда хватается не за стакан, а за саму бутылку. Леди так не делают, не хлещут алкоголь из горла, но ей нужно выбить клин клином, пусть горло и нутро обожжет что-то, перетянет острое состояние организма на себя. Да, рядом был стакан, но вдруг Брандт не в меру брезглив. У нее в отличии от него уже трясутся руки, стучать стеклом о стекло в попытке поиграть в игру «пессимист ты или оптимист» - не хотелось, нужно было действовать наверняка. Благо большую часть влил в себя уже сам Цезарь и ей осталось не так много, но достаточно.
[indent]Женщина крутит бутылку в ладони, слегка подбрасывает ту, безуспешно старается дышать равномерно и глубоко. Неплохо было бы оказаться гением хотя бы на пару минут и именно сейчас, понять в пользу какого ребенка сделал выбор Цезарь. Вроде все ответы лежат на поверхности, но так тяжело даются. Итак, Брандт - холодный и расчётливый, случись что-то с чужим дитем, то он бы и глазом не повел. Если произошла какая-то авария и Соломею спасти было нельзя, но ее органы могли бы вытащить с того света какого-нибудь мальчика, например, лежащего на соседней койке в реанимации, то вряд ли бы мужчина согласился осквернить тело супруги. Может Йоки рассуждает неверно, но брат казался ей именно таким. Не стал бы воскрешать мертвых частями своей погибшей любимой, раздаривая ее по кусочку остальным. Он - собственник, так она думала, он хотел ее всю, вряд ли смерть изменила бы его чувства. Не сентиментален он и не восприимчив к чужому горю. Получается, Сол - была беременна? Это бы объяснило их долгие беседы о детях, просьбы рассказать каково это... Быть матерью. Было ли Лоури тяжело, что она чувствует по отношению к сыну и каково было впервые взять его на руки. Она была такая хрупкая, тонкая, разве можно было не заметить округлившегося бюста или живота? Ранний срок? Почему никто из них не сообщил об этом ей, Йоки? Но у Соломеи РАС, возможно они чего-то опасались, не подобного диагноза у ребенка, а, быть может, что есть угрозы выкидыша? Или приступы девушки бывали настолько острыми, что это могло стать опасным для плода? Еще и Цезарь побрился. Она стала тетей?
[indent]Блондинка все еще держала в руках стеклянную тару из-под крепкого напитка, когда в очередной раз подбросив ту в ладони, сжала после крепко пальцами и отправила в полет в ближайшую стену. Брандт слишком контролирует собственные эмоции и порывы, а вот Форд - нет. Кто-то должен был это сделать, сокрушаться по потере, сходить с ума, громить все вокруг. Сол этого заслуживала, таких же искренних эмоций, не задавленных тугим воротом водолазки на шее Брандта. Кто-то должен был оплакать ее по-человечески, рыдая навзрыд, роя землю руками и без конца вопрошая: почему?! Но это будет чуть позже, сначала Йоки разберется с Цезарем, а потом вдоволь наплачется у себя дома. У нее впервые в жизни умер дорогой ей человек, это уже стучало в висках, но горе перекрывала ярость. Тупая, та самая... Слишком человеческая, когда она слышит в словах брата слишком много логики, могло ли быть иначе?
[indent] - Задача с подковыркой для школьников. Авария, пострадали женщина и ребенок. Вопрос - кого нужно спасать? Все сентиментально говорят, что, конечно же, ребенка, - хмыкает женщина, - а в ответ "умные" люди тебе мотают головой, что ты не прав. Неизвестно в кого вырастет ребенок, может он будет бесполезной ячейкой общества. А взрослая женщина - уже личность, она сможет родить еще, да? - Лоури проводил ладонями по своему лицу, зачесывая пальцами волосы назад. Тоже закурить, что ли? Куда и как переключить свое внимание, чтобы сконцентрироваться и не желать хорошенько пройтись по лицу брата пощечиной, чтобы тот закончил холодную войну своей внутренней истерики?
[indent] - Если нет возможности спасти обоих, то я бы сказала - ребенка, - женщина наконец закрывает глаза, но слезы все равно текут по ее щекам и нет нужды пытаться стереть те пальцами, поскольку они не остановятся. Сама по себе потеря была ужасающей, но появление у ее племянника - это настоящее чудо. Однако ко всему прочему сердце щемила ужасная картина, какую ей не хотелось никогда представлять, но нужно было озвучить. Цезарь должен был это услышать и понять, что есть другая точка зрения и она тоже верная.
[indent] - Если бы кто-то выбрал меня, а не Юлия, я бы не смогла жить дальше, - блондинка шмыгает носом, дышит куда-то сдавленно вниз, сжимая губы трубочкой, стараясь не сорваться в рыдания, - по многим причинам. Ты бы смог жить нормально, если бы кто-то оторвал от тебя кусок и выбросил, говоря, что так было верно? Заживет, отрастет, словно хвост ящерицы? А если этот кусок - большая часть тебя? Часть сердца? Души? - Так, стоп, меньше сентиментального дерьма, больше фактов, просто фактов. Мои личные ощущения не играют роли. И зябко как-то, поэтому крапчатая передергивает плечами, поднимается и сама отходит в сторону снятой ранее кофты, зашвыривая во внутренний карман сумки все свои цацки валяющиеся на ней, неуклюже пытаясь одеться.
[indent] - Я говорю тебе это как мать, Цезарь, ты - поступил верно, - ее голос чуть тише прежнего, дрожащий, Йоки роется в содержимом своей котомки и поисках носового платка, - как сестра, я приведу тебе иной расклад. Если был бы шанс, что она оправится после потери ребенка и сможет, согласна будет завести второго, попытаться это сделать и пойти на это испытание, то ты бы так и сделал. Ты бы не отпустил ее до последнего. Ты слишком любил ее, чтобы заставить страдать и слишком уважал ее решение сохранить беременность, иначе ее бы и не было. Вы шли на это сознательно. Я не гений, но даже я со своим скудоумием понимаю это. Не смей измерять Сол как врачи, набором фактов и органов, лишая ее души. Ты знал ее лучше всех, поэтому принял верное решение просто потому, что видел дальше медицинской карты и глубже. Я лучше буду убийцей в глазах остальных, в глазах врачей, чем убийцей в глазах любимой женщины. Она бы не вышла за тебя, если бы не доверилась тебе полностью, как и свою жизнь. И не дала бы тебе зачать вместе с ней новую. Соломея знала, что ты будешь учитывать ее мнение, каким бы ты не был эгоистом, если это так, - следовало бы остановить уже эту драматичную тираду, ведь здесь не ее чувства играют роль, но не вкладывать их в слои слова Лоури не могла. Ей казалось, что если она перестанет говорить, то ее сердце может остановиться. Эмоции мешали ей истолковать холодно и верно Цезарю одну простую истину, что супруга была отражением всего самого человеческого в нем. Что эволюцией в каждом заложено жертвовать собой ради будущего поколения. Что Сол была, возможно, не такой крепкой и могла бы не простить Брандту иного решения, тогда они оба бы страдали. Девушка увядала бы у него на глазах и вряд ли бы он смог с этим что-то сделать, поскольку не все потери может излечить любовь. Что Сол была бы рада, что смогла оставить мужу ребенка. Сосуд, что содержит в себе обе их души, их чувства друг к другу.
[indent] - Прости, брат, я неуместна, но, - Йоки несмотря на носовой платок в руке утирается все же рукавом, когда поворачивается в сторону мужчины боком, - я поздравляю тебя с рождением ребенка, Цезарь, ты стал отцом, вы стали родителями, - кто-то должен это сказать. Кто-то должен был поставить интересы новой жизни поверх остальных, поскольку Лоури понимала... Сейчас ее племянник или племянница в больнице, если это ранний срок и в результате несчастного случая, то сейчас самый родной Цезарю после Соломеи человек сейчас находится не в этой комнате, а где-то там, в родильном отделении. Один. И никто не думает о нем, чего он не заслужил и в чем не виноват. Ему никто не рад.
[indent]  - Как вы его назвали? - Только Йоки могла не знать о беременности, но не ее брат. Наверняка они уже подбирали какие-то варианты, даже определились в них, поэтому и говорит обобщенно. Поскольку даже если мужчина озвучил то в больнице для занесения в карту, то это было не лично его решение, не только его голос, но и Соломеи.

Отредактировано Yoki Lowry (2024-04-01 11:02:19)

+1

10

[icon]https://i4.imageban.ru/out/2024/04/01/0e0ff160b5321f31e1477f49a737b393.png[/icon][sign]   [/sign]

Бутылка бьётся о стену с тем же звуком, с которым душа Цезаря разбилась в морге. Или, как сейчас, выдержка окончательно дала сбой, стоило произнести «Соломея мертва». Словно, слова древнего заклинания, которое уничтожает всё на своём пути, подобно огню. Оставляет лишь пепел на выжженной земле. Он прикрывает глаза, чтобы удержать ускользающие остатки контроля. Скорее, по инерции делает это, чем реально способен контролировать то, что столько лет старательно удерживал в себе и выдавал окружающим лишь по порциям. Цезарь чувствует себя так же хреново, как было в пятнадцать, после известий о смерти матери. Тогда, в нём произошёл надлом. Не хотелось думать, что смерть супруги привела к слому. Тому, который не наступил после смерти отца и дедушки. Всё же, какой толстой не была бы броня Цезаря Брандта, сколько хорошо он не владел бы собой, под всём этим, скрывался самый обычный человек. Живой, способный на яркие чувства. Расчётливый слишком часто, не доверяющих никому, но живой. И этот живой человек стоял сейчас душа в себе последнее человеческое. Отпуская на веки. Больше никогда не любить, казалось единственно верным решением. Не подпускать к сердцу никого, не раскрывать душу, чтобы били в самое уязвимое. Доверять разуму, не чувствам.

Ворот бадлона душит. Кажется, разбив бутылку, Йоки разбила и последний его оплот стабильности, что осколками лежит на полу, укрывая мелким и крупным крошево дорогой паркет. Ворот стягивает горло, словно ошейник, не давая нормально втянуть в лёгкие воздух. А слова женщины доходят с запозданием до сознания Брандта. Она говорит, а он анализирует на автомате, цепляется за сказанное, прогоняет через себя, ища в звуках по крупицам надежду. Даже сильные мира с его, не всегда способны подобно атлантам держать расправленными плечи. Сейчас, слишком многое навалилось на одного человека, чтобы просить о тишине. Но сострадание он не привык получать. Никто и никогда не давал ему этого. Любили, хотели, желали как любовника. Пытались использовать в своих целях. Ненавидели, когда не получали планируемое. Уходили, оставляя в привычном спокойствие. Бросали, ведомые собственными демонами души. Но, никто не проявлял к нему великого сострадания или сочувствия. Оказывается, он сейчас нуждается именно в них. В знакомых логических заключениях и выводах озвученных не в своей голове, а чужими устами.

— Александр Кайзер Брандт.

Тихо произносит Цезарь, поворачиваясь к сестре лицом, всём корпусом. Заложив руки в карманы брюк, он смотрит на неё сухими, уставшими и красными глазами. Улыбается, вспоминая то малое, что оставил сейчас в больнице, под чуткое наблюдение врачей.

— Ты стала тётей мальчика. Здорового для своего срока, который упрямо борется сейчас за свою жизнь. Уверен, он справиться. Мы справимся с ним вместе, научимся жить в новой реальности, реализуем то, что важно для него и меня. Ты права...

Он отходит от окна не в силах смотреть ни туда, ни думать про прошлое, которое всё ещё причиняет боль. Он и правда любил её. Не старался изобразить это чувство, маскируя его страстью. Он любил её и будет любить. Теперь, многое стало понятным. Когда умерла матушка, отец не связал своей жизни с другой женщиной не из-за сына. Просто, любовь Германа к Анне была столь Великой, что он не видел счастья в других. Институт брака вообще был долгие годы не понятен для Цезаря. Зачем всё бои формальности двум взрослым людям. Но, с Соломеей он понял суть брака. Понимание того, что простое извещение государства «мы спим в одной постели» давало безопасность ей и гарант спокойствия ему. Одна бумажка, подписанная на церемонии, клятвы, в которые сложно было верить. Но, истина она перед ним – «пока смерть не разлучит вас». Только, никто не говорил, никогда, что со смертью человека не заканчивается его след на душе и чувства к личности. Нельзя выбросить всё то, что у них было за эти месяцы. Ту нежность, открытость и смелость с которой они смотрели в будущее.

— Она боялась...

Он достаёт из портсигара сигарету с вишнёвым вкусом, привычно обхватывает фильтр губами и чиркает зажигалкой, освещая лицо огнём и слабым запахом бензина. Пора заправить её, остатки тлеют слишком явно на фильтре. Но, позже. Он сейчас не в состоянии. Сизый дым заполняет лёгкие, покидает их на выдохе.

— Самый большой её страх, ребёнок унаследует РАС. Врачи не дают абсолютной гарантии того, что Алекс совершенно здоров. Точный диагноз не поставить раньше трёх годов. Но, уже сейчас они уверены, что обошлось. Они считают, русско-немецкая кровь и гены оказались сильнее американских в нём. Она боялась, что я откажусь от неё или ребёнка. Она так много всего боялась, что почти каждый день убеждал её в обратном. Как я мог даже подумать бросить женщину, которую люблю или наше дитя? Наивная моя девочка.

Он опускается на скамью, у рояля, но спиной к клавишам. В одной руке зажата сигарилла, во второй он держит пепельницу. Смотрит на окурки, словно на обломки своей жизни, ведет от одного ко второму линию, как делал это с веснушками Соломеи. Улыбается своим мыслям. Моргает, словно сейчас понимая что именно не так. Отставив пепельницу и сигариллу, аккуратно трет глаза, вытаскивая по очереди прозрачные линзы и кидает их к окуркам. Медленно массирует глаза, чувствуя облегчение. А ведь офтальмологи не рекомендуют носить контактные линзы больше двадцати четырёх часов. Не удивительно, что у него болят глаза. Не только от невыплаканных слез и напряжения, но и от недостатка кислорода.

— Эмоциональные качели меня вымотали полностью. Сил ни на горе, ни на радость. Прости, что вывалил на тебя это всё, что пошатнул твоё спокойствие...

Цезарь всё же прячет лицо в ладонях, крошит волосы, жмуриться до цветных кругов на обратной стороне век. Ему стоит взять себя окончательно в руки. Вернуться к тому Цезарю, которого знают в Семье. Но, как, он не представляет. Та маска холодна и жжется, словно кислота. Жаль, невозможно взять выходной от себя и отдохнуть на краю земли.

+1

11

[indent]Александр Кайзер Брандт, - Йоки повторяет произнесенное имя, пробует одними губами в их беззвучном шелесте. Женщина не могла привыкнуть к мысли, что у нее есть родной брат, пусть и через какое-то колено, но еще сложнее оказалось быть в новом статусе тетушки. Было бы славно снова подержать на руках что-то маленькое и родное. Лоури до сих помнила как ее трусило всю перед тем как впервые обнять новорожденного Юлия. До сих пор слабо верилось, что из такого пупса мог вырасти огромный и самодовольный конь юношеской наружности, но в ее сердце остаться навсегда тем крохотным мальчишкой. Женщина честно пыталась не всхлипывать и взять эмоции под контроль, но получалось не очень. Большую часть жизни она прожила сиротой, у нее была привязанность только к сыну и мужу, но как только тот стал бывшим, то в итоге остался только первый. Форд искренне успела прикипеть к Соломее, но все равно не ожидала сама от себя подобной реакции на известия о ее гибели.
[indent] Цезарь продолжает посвящать Йоки в некоторые секреты их супружества, заново окружает себя запахом вишни. Если бы только женщина знала, что миссис Брандт использует гель для бритья с подобным ароматом, то подумала бы о существовании некой связи между этим фактом и сигариллами мужчины. Если бы только знала брата и его характер, наклонности, то вероятно оттенок ее мыслей не был бы столь романтичен. Что он вполне мог даже сейчас думать о ее стройных ногах на своих плечах, каково было целовать острые колени в порывах страсти, как кипела их кровь, как сгорал до тла закат за шторами их спальни. Но Лоури улавливала только странное пристрастие кофейного человека к чему-то сладкому, интуитивно, возможно, подмечая эту странность, но пока не придавая ей значения.
[indent]Он все еще называет ее так ласково, своей девочкой. Называл бы он ее так, будь она ровесницей ему? Скорее всего. Становится зябко как-то, всему виной нервы. Водка не греет, не пьянит, не ведет голову, как того хотелось бы. Но зато не дает блондинке начать дрожать как лист на осеннем ветру. Цезарь отчего-то все больше напоминает ей старого циркового льва. Его пытались дрессировать, но не смогли. Били током по дну клетки, чтобы тот рычал и бесновался на потеху людям, которых мог разорвать без каких-либо усилий. Зверя, которому хоть голову, хоть руку в пасть могла положить только одна живая душа и не быть при этом съеденной. Какая кормила, ласкала, не давала совсем одичать, но одновременно точила зубы в инстинкте защищать. Ее одну, ту самую. А сейчас Брандт остался без нее и какими палками не бей, сколько вольт к железным прутьям не приложи, желание жить в нем насколько сильно притупилось, что он готов смириться со своей участью и скорее будет рад последовать за Сол, чем остаться.
[indent] - Знаешь... - Было начала она, но именно в это мгновение мужчина решил избавиться от линз, что тоже было в новинку для Йоки, но женщина все же присаживается с ним рядом. Так же нелепо утирая свой нос и щеки носовым платком, кажется они внезапно очень сильно породнились, что делают друг при друге столь неэтичные вещи. Заботятся о соплях, лезут пальцами в глаза. Сразу видно - новый этап отношений. Посмеяться бы, да только слишком грустно. Она вытягивает свои ноги, смотрит на белые носа кед, а затем так же тихо и внезапно продолжает:
[indent] - Когда я была беременна, то меня мучили те же вопросы. Вдруг... Юлий унаследует что-то от меня и моих родителей, чего я не знаю? Что я могу вообще знать, если упрямая старуха, какой была моя бабушка, ни о ком и ничего не рассказывала? Я боялась неизвестности. Боялась, что во время беременности что-то сделаю не так или съем что-то не то. Начиталась про выкидыши из-за очень острой пищи, боялась, что у меня отойдут воды, я на них же поскользнусь и сверну себе шею. Я вышла замуж не по любви, поэтому и этого я тоже боялась. Что муж передумает и откажется от меня, от сына. Скажу тебе даже больше, я до сих пор боюсь. Юлий уже взрослый, а я все равно места себе не нахожу, если не знаю где он и хорошо ли покушал. Когда он болеет, то я навожу ужасную панику, хотя внешне спокойна. Иногда как бы мы не были логичны и рациональны, эмоции часто берут верх. Поэтому нас так заботит один процент неудачи из девяноста девяти успеха. Поэтому тебя так волнует мнение тех врачей, поскольку ты ищешь повод себя наказать, - Йоки очень простая, в ней нет напыщенности. Ей не нужен особый повод для каких-то поступков, хотя сегодня он неприятно и мрачно появился. Она просто кладет ладонь на плечо Брандта, слегка нажимает на то в немой просьбе, пока он трет пальцами лицо и ерошит свои волосы. Только когда слегка наклоняется в сторону Лоури, то ее губы едва ощутимо касаются его лба над бровью, выше виска, где-то в уголке. Это не что-то личное, скорее то самое, что может быть между братом и сестрой. Снисходительное, утешающее. Выстрел в голову неожиданным проявлением на тактильном уровне их покрытой пылью родственной связи. Если бы Цезарь сидел в другой позе, то может она просто похлопала его по руке или взяла за запястье, но решила поступить именно так.
[indent]  - Тебе не за что извиняться, - она втискивает ладони между бедер, согреет те хотя бы так и перестанет нервно дергаться без повода, - ты не один в своем горе. И в радости тоже, - странно звучит, определенно. Такое обычно произносят во время брачной клятвы, им обоим это знакомо, но они оба теперь одиноки. Только Брандт - вдовец, а Лоури давно в разводе. Они были готовы разделять все со своей второй половинкой, но не ожидали, что в их жизни может быть еще кто-то, кто сделает то же самое. Без помпезной обстановки, без обмена кольцами, подписания бумаг и бросания риса в новобрачное лицо. Именно для этого и нужны родные люди, как ей казалось, чтобы все еще оставаться рядом в любой ситуации, даже если весь мир и любовь окажутся утрачены.
[indent] - Все устают, Цезарь, - она перебирает большими пальцами по внутренним швам джинс, дергает стежки ногтями и сама того не замечает. Просто смотрит на двери гостиной в которые недавно вошла и все чудится, будто сейчас оттуда выглянет она и назовет их парочкой дураков. Шорох тяжелых штор и тюля напоминает шелест ее юбки, - я сегодня останусь с тобой, - блондинка констатирует факт. Хватит на сегодня с Брандта принятых решений, не стоит лишний раз его о чем-то спрашивать, да и давать повода отказать. Может сейчас он вспомнит о широте своих плеч, гордой осанке и отошлет Лоури куда подальше с ее сентиментальными пасами, поэтому она не даст ему и шанса на это.
[indent] - Мне тоже ее не хватает, - уже сейчас. В будущем тоска станет одновременно и сильнее, и будет притупляться по мере роста Александра. Он будет отдушиной Цезаря, его новым смыслом жизни. Йоки не знает, что следует еще сказать или сделать дальше. Хорошо бы поговорить с Оиси и попросить его заняться вопросами кофейни, а она попробует поддержать брата как сможет и проследить за ним. Быть может, если бы они были более близки, если бы она знала Брандта лучше, то смогла выйти к слугам и дать какие-то указания. Будут ли занавешены и убраны зеркала, задернуты все шторы? Стоит ли оповещать родственников? Йоки хотелось взять хотя бы часть ноши Цезаря на себя, дать мужчине хоть немного отдохнуть.
[indent] - Скажи мне, если я чем-то могу помочь, - ее голос совсем тихий, она уже даже не плачет и не вздрагивает, медленно перетекает во временную эмоциональную атрофию, - ты - не один, - хоть именно в этот момент и после всего случившегося будет казаться совершенно иначе.

Отредактировано Yoki Lowry (2024-04-01 23:26:51)

+1


Вы здесь » New York City » Городской Архив » Незаконеченные игры » моя душа в пыли и крови


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно